Фреска Э., Кюльсар С. Социальные связи в модуляции физиологии ритуального транса

Социальные   связи   в   модуляции   физиологии   ритуального   транса1

Э. Фреска,   С. Кюльсар

(Пер. А. А. Белика, Ю. В. Незнаевой, О. Н. Кубановой, Е. А. Зелинской)

«Вера… Уменьшает силу огня»   Hebrews,   11:34

1   Эта   работа   была   рассмотрена   на   Втором   мировом   конгрессе   неврологии,   16—21   августа   1987   г.   Будапешт,   Венгрия.

Все   традиционные   шаманские   действия   преследуют   оди­наковую   цель:   уничтожение   «profane»-восприимчивости.   Монотонные   песнопения,   бесконечные   воздержания,   уста­лость,   участие   в   голодовке,   танцы,   наркотики   и   т.д.   созда­ют   сенсорное   состояние,   которое   близко   к   «сверхъестествен­ному».   Конечно,   это   не   только   вопрос   физиологических   методов   —   традиционная   идеология   направляет   и   придает   значение   этим   усилиям,   предназначенным   для   разрушения   структуры   «profane»-восприимчивости.   Для   всего   вышепе­речисленного   необходима   абсолютная   вера   субъекта   в   ду­ховный   мир,   в   который   он   хочет   войти;   ничего   не   может   быть   достигнуто   без   «веры»   (Eliade,   1976).

Прошлое   десятилетие   показало   важность   социальных   привязанностей   для   нормального   человеческого   развития и   психологического   функционирования.   Нарушение   связей   может   привести   к   психологическим   нарушениям,   физио­логической   дезорганизации   и   плохому   здоровью,   в   то   вре­мя   как   социальные   связи   способствуют   улучшению   здо­ровья   и   благосостоянию.   Диапазон   привязанностей   (начи­ная   с   ранних   родственных   отношений   родителей   с   младен­цем,   последующие   равноценные   взаимодействия   и   более   поздние   интимные   связи   между   взрослыми   людьми)   ясно   показывает,   что   Homo   sapiens   —   это   социальное   живот­ное,    которое   развивается   и   функционирует   оптимально   только   в   среде,   где   такие   связи   возможны.   Это   не   явля­ется   ни   новым,   ни   культуроопределяющим   явлением,   так   как   комплексные   привязанности   и   связи   внутри   сообще­ства   обычны   для   всех   культур   и   эпох   и   составляют   веду­щий   фактор   в   эволюционной   хронологии   нашей   истории   (Reite,   Capitanio,   1985).

В   этом   эссе   мы   исследуем   психобиологические   перс­пективы   некоторых   характеристик   лечебных   ритуалов,   которые   рассматриваются   как   нейробиологически   опосредо­ванные   сложные   формы   привязанностей,   приводящие   к   глубокой   психобиологической   синхронности   между   взрос­лыми.

В   ходе   недавних   исследований   в   психологической   ант­ропологии   ученые   пришли   к   выводу   о   том,   что   огромное   большинство   ритуальных   церемоний   связаны,   прежде   все­го,   с   общетерапевтическим   эффектом,   так   как   они   влияют   на   комфортность   бытия,   усиливают   идентичность   и   повы­шают   сплоченность   общности.   Несмотря   на   культурное   раз­нообразие   терапевтических   учреждений   и   действий,   основ­ные   принципы   лечения   демонстрируют   достаточное   едино­образие   в   кросс-культурной   перспективе.   Основой   в   отноше­ниях   целителя   и   больного   является   культурная   система   веры.   Она   включает   в   себя:

мировоззрение,   общедоступное   и   пациентам   и   целите­лям;   культурное   приписывание   целителям   чрезвычайной   силы;   обозначение   болезни,   определение   ее   причин   и   выбор   терапевтических   мер,   основанных   на   них;   ожидания   паци­ентов   и   надежда;   и,   наконец,   важность   внушения   и   эффек­та   плацебо   (Prince,   1982   a.   P.   299).

Вера   в   то,   что   другие   могут   защитить,   вера   непосред­ственно   в   целителей   и   (или)   в   трансцендентальных   существ   является   определяющей   в   лечебной   практике.   Таким   образом,   то,   что   целитель   способен   управлять   реинтеграцией   па­циентов   в   их   социальную   группу   также   играет   существен­ную   роль   в   процессе   излечения.   Ритуальный   терапевтичес­кий   опыт   воздействует   на   собственные   внутренние   силы   исцеления   пациентов   различными   измененными   состояни­ями   сознания   (например,   сны,   микро-психозы,   религиоз­ные   переживания,   одержимость   духом   и   состояние   транса),   которые   целители   умеют   контролировать   и   которыми   мани­пулируют.   Однако   одной   из   основных   дилемм   в   этномеди-цине   является   понимание   того,   кбк   получается,   что   мани­пуляции   шамана   или   целителя   фактически   влияют   на   фи­зиологическое   состояние   пациента   (Moerman,   1983.   P.   156).

Ритуальный   транс   и   эндогенные   опиаты

На   конференции   «Шаманы   и   эндорфины»,   прошедшей   в   Монреале   в   1980   году,   было   сделано   предположение,   что   введение   в   состояние   транса   может   быть   результатом   акти­вации   внутренней   защитной   энергии   эндорфинов   (эндоген­ных   опиатов   тела).   До   некоторой   степени   лечебные   действия   действительно   нацелены   на   выработку   эндогенных   опиатных   пептидов.   Строгие   условия   (типа   участия   в   голодании   и   обезвоживании),   вынужденные   напряженные   упражне­ния,   уединение,   гипернапряжение   с   ощущением   ужаса,   стимулирование   боли,   температурные   и   кинетические   сти­муляции   —   все   известные   способы   изменения   состояний   сознания   используются   как   методики   обработки   в   ритуа­лах.   Эти   стрессогенные   факторы   —   лучшие   показатели   для   выявления   выработки   эндогенных   опиатов,   приводящих   к   известным   результатам   типа   обезболивания,   снижения   бес­покойства,   эйфории   и   амнезии   (Jilek,   1982   a).   Удивитель­ные   устранения   телесных   жалоб   могли   бы   также   объяс­няться   тем,   что   некоторые   из   обнаруженных   эндогенных   опиатных   пептидов   усиливают   работу   иммунной   системы   (Morley,   Kay,   1986;   Teschemacher,   Schweigerer,   1985).

Эта   нейробиологическая   интерпретация   антропологичес­ких   наблюдений   подтверждена   и   другими   результатами   от­носительно   физиологической   роли   эндогенных   опиатных   пептидов   в   приобретении,   сохранении   или   расходе   телесных   ресурсов   и   энергии   (Margules,   1979)   и   в   противостоянии   напряжению   и   боли,   особенно   в   состояниях   беспомощности (Maier,   1986).   Майер   подчеркивает   «неуправляемость»2   как   важнейший   фактор   болевой   стимуляции   опиатов.   Он   нахо­дит,   что   опиатная   форма   анестезии,   вызванная   болью,   про­исходит   только   при   неизбежном   шоке   и   предполагает,   что   опиатная   система   в   большей   степени   активизируется,   когда   организм   знает,   что   нет   никакого   контроля   над   неприятны­ми   обстоятельствами,   в   которые   он   вынужденно   поставлен.   Когда   данная   ситуация   поведенчески   не   контролируется,   боль,   тревожность   как   сигналы   «бегства   и   борьбы»   теряют   свою   адаптивную   ценность.   Организм   скорее   будет   адаптив­но   мягко   сопротивляться   последствиям   стрессовой   ситуа­ции   и   сохранять   энергетические   ресурсы   до   того   времени,   когда   активное   поведенческое   овладение   (ситуацией)   станет   возможным.   Маргулис   (Margules,   1979)   отстаивает   точку   зрения,   состоящую   в   том,   что   активация   эндогенной   систе­мы   опиатов   имеет   тенденцию   к   консервации   энергии   в   раз­личных   чрезвычайных   ситуациях,   а   Майер   (Maier,   1986)   добавляет,   что   уменьшение   чувствительности   к   боли   облег­чает   возможность   забирать   и   сохранять   энергию   в   болезнен­ных   ситуациях.   Таким   образом,   пассивное   сопротивление   боли   и   другим   стрессам   —   наиболее   эффективная   страте­гия   мобилизации   эндогенных   опиатов.   Пример   «беспомощ­ности»   как   опиат-зависимого   состояния   был   первой   попыт­кой   связать   функционирование   эндогенных   опиатов   со   сложным   психологическим   феноменом.

2   В   связи   с   этим   следует   упоминуть,   что   «неконтролируемые   способнос­ти»   —   типическое   условие   в   раннем   детстве   и   в   предсмертных   ситуациях.

Тем   не   менее   возникает   вопрос:   каковы   роли   целителя   и   группы   пациентов,   включенных   в   эти   нейробиологические   процессы?   Почему   ничто   не   может   быть   достигнуто   без   «веры»,   как   подчеркивал   Элиаде   (Eliade,   1976)?

Ритуальный   транс   и   привязанность

Генри   (Henry,   1982)   указал,   что   ритуальный   транс   по­чти   неизменно   происходит   в   социальном   контексте,   и   что   ожидание   является   одной   из   главных   характеристик,   свя­занных   с   индукцией   транса.   Он   охарактеризовал   наиболее   восприимчивых   к   вхождению   в   транс   людей   как   тех,   чья   социальная   позиция   предрасполагает   их   к   соответствующему   опыту:   лидеры   сообществ   или   священники,   которые,   как   ожидается,   должны   подавать   пример   и   направлять   других   людей.   Другие   личности   участвуют   по   индивидуаль­ным   причинам,   включая   исполнение   обязательств   перед   божеством,   опасение   злых   духов   или   недовольство   плохим   здоровьем,   бедностью.

Мы   прибавили   бы,   что   целительская   способность   свя­зана   с   исполнением   социальных   ожиданий:   это   —   функ­ция   идентификации   участников   с   общностью.   Другими   словами   —   социальные   привязанности   облегчают   транс.

Привязанности   и   эндогенные   опиаты

Самое   ясное   доказательство   участия   эндогенных   опиа­тов   в   социальном   поведении   коренится   в   образцах   эмоцио­нальных   реакций   большинства   младенцев,   когда   их   отделя­ют   от   матерей.   Младенцы   показывают   отдсказуемую   сово­купность   стереотипов   поведения   в   течение   разделения.   На­чальная   стадия   —   беспокойство,   «протест»   —   начинается   практически   сразу   с   голосового   сигнала   бедствия   и   поиско­вой   активности.   В   течение   последующей   стадии   —   тревога,   «отчаяние»   —   поведение   ребенка   говорит   об   увеличении   беспомощности,   характеризующейся   уменьшением   актив­ности,   отсутствием   аппетита,   бессонницей,   снижением   ре­акций   и   упадком   сил   (Bowlby,   1969).   Индивидуальная   вари­абельность   и   специфические   различия,   конечно,   имеют   ме­сто,   но   общие   черты   поведения   и   даже   некоторые   подробно­сти   сходны   в   различных   случаях.   Потребность   в   сообщнос-ти   кажется   первичной   и   это   не   требует   никакого   предвари­тельного   научения,   и   вероятно,   что   эти   реакции   являются   прямыми   проявлениями   врожденных   невральных   цепей.   В   настоящее   время   возрастает   объем   знаний,   касающихся   мозговых   механизмов,   которые   поддерживают   социальные   побуждения.

Подход   Панксеппа,   Германа,   Вилберга,   Бишопа   и   Дис-кинази   (Panksepp,   Herman,   Bishop,   Vilberg,   Deeskinazi,   1980)   к   этой   проблеме   подчеркивает   аналогию   симтомов   (со­циального)   разделения   и   двухфазного   синдрома   дистресса   лишения   наркотиков   (слезотечение,   раздражительность,   беспокойство   и   начальная   стадия   вегатативных   нарушений,   сопровождающаяся   вялостью,   бессонницей   и   анорексией).   Согласно   этим   авторам,   дистресс   лишения   —   будь   то   опиатный   или   социальный,   —   проявляется   физиологически   по­средством   общих   реактивных   систем.   Степень   аналогичнос­ти   симптомов   между   двумя   процессами   предполагает,   что   они   оба   могут   являться   результатом   одного   и   того   же   нейро-биологического   субстрата.   Рассмотрение   сходной   динамики   опиатной   зависимости   и   вовлеченности   в   социальное   взаи-модействие3   (оба   характеризуются   сильной   зависимостью   и   интенсифицируются   наказанием)   показывает,   что   опиатные   системы   мозга   —   наиболее   подходящий   объект   для   осуще­ствления   нейрохимического   опосредования   социальных   уз.   Для   эволюционного   подхода   не   будет   неожиданностью,   что   более   сложный   поведенческий   процесс   (такой   как   «соци­альная   привязанность»,   чье   главное   преимущество   —   уве­личение   выживания)   должен   был   явиться   результатом   эле­ментарных   структур   мозга   (которые   содействуют   функции   совместимости),   в   нашем   случае   —   результатом   опиатной   системы,   опосредующей   защитные   механизмы.

3   Аффилиативные   социальные   взаимодействия   —   это   такое   поведение,   ко­торое   способствует   развитию   и   служит   сохранению   социальных   связей   меж­ду   индивидами   (Steklis,   Kling,   1985).   В   этой   работе   мы   обсуждаем   такие   виды   социального   взаимодействия,   выраженные   в   понятии   «привязанности».

Эти   выводы   предполагают   понимание   того,   что   действие   эндогенных   опиатов   должно   быть   включено   в   первичное   со­циальное   взаимодействие.   Эта   идея   была   проверена   в   экспе­риментах   на   детенышах   животных:   агонисты   опиатов   умень­шали,   в   то   время   как   антагонисты   опиатов   избирательно   уве­личивали   сигналы   дистресса,   вызванного   социальной   депри-вацией   так   же,   как   и   другими   социальными   поводами   (FabreNys,   Meller,   Keverne,   1982;   NewbySchmidt,   Norton,   1981;   Panksepp,   Herman,   Conner,   Bishop,   Scott,   1978).   Множество   дальнейших   подтверждений   очевидности   влияния   опиатов   на   социальные   процессы   было   представлено   другими   лабора­ториями:   было   показано   воздействие   морфия   на   социальную   близость   (Plousky,   Freeman,   1982)   и   игру   (Beatty,   Costello,   1982);   обнаружено,   что   nalxone   разрушает   обучающее   пове­дение   у   рыб   (Kavaliers,   1981);   показано,   что   социальная   изо­ляция   модифицирует   плотность   рецепторов   опиатов   в   мозгу   (Bonnet,   Miller,   Simon,   1976);   увеличивает   потребление   сво­бодных   опиатов   (Alexander,   Coambs,   Hadaway,   1978).   Ис­пользуя   субстрактивную   ауто-радиографию,   Панксепп   и   Би­шоп   (Panksepp,   Bishop,   1981)   показали,   что   опиатная   система   мозга   весьма   активна   в   присутствии   социальных   стиму­лов,   в   частности   во   время   нормального   течения   игры.

Хотя   еще   мало   доступных   данных   о   материнской   при­вязанности,   Панксепп,   Сиви   и   Номанселл   (Panksepp,   Siviy,   Normansell,   1985)   предположили,   что   повышенная   актив­ность   опиатов   плазмы,   наблюдаемая   во   время   беременности   (Csoutos,   Rust,   Hollt,   Mahr,   Kromer,  Teschemacher,   1979)   и   родов   (Facchinetti,   Centini,   Parrini,   Petraglia,   DAntona,   Cosmi,   Genazzani,   1982),   может   облегчать   последующий   процесс   образования   родственных   связей.   Вероятно,   уровни   гормонов   во   время   родов   оказывают   решающее   воздействие   на   привязанность   матери   к   младенцу.   Однажды   возникнув,   привязанность   сохраняется   на   протяжении   важнейшей   ча­сти   жизненного   цикла.   В   меньшей   степени   то   же   самое   про­исходит   между   всеми   людьми.   Конечно,   необходимо   быть   очень   осторожным   в   попытках   обобщения   на   огромной   фи­логенетической   дистанции;   тем   не   менее   мы   знаем,   что   эво­люция   имеет   склонность   к   консерватизму,   то   есть   совер­шенствуя   созданное   и   добавляя   новые   черты   в   новых   ви­дах,   она   сохраняет   многое   уже   использованное.

Клаус   и   Кеннел   (Klaus,   Kennel,   1981)   показали,   что   если   мать   не   проявляет   «восторженного   общения»   с   новорожден­ным   длительное   время,   то   для   нее   будет   намного   тяжелее   наладить   связь   с   ним   и   посвятить   себя   всецело   ему.   Таких   затруднений   не   возникнет,   если   ей   позволят   заботиться   о   ребенке   с   первых   минут   жизни.   Именно   эти   обстоятель­ства,   особенно   повышенный   уровень   эндогенных   опиатов   в   момент   появления   ребенка,   —   важнейшие   факторы   ее   даль­нейшего   поведения.

С   одной   стороны,   опиаты   влияют   на   социальные   эмо­ции,   а   с   другой   —   утрата   социальных   связей   имеет   двухфа­зовый   эффект   влияния   на   опиат-зависимое   обезболивание.   Краткие   периоды   изоляции   увеличивают   чувствительность   к   боли   у   младенца,   в   то   время   как   обезболивающая   эффек­тивность   морфинов   одновременно   ослабляется.   Они   указы­вают   на   недостаток   социально   генерируемых   эндогенных   опиатов.   И   наоборот,   когда   младенцы   изолированы   на   дли­тельные   периоды,   стресс-зависимые   опиатные   пептиды   ак­тивизированы   и   восприимчивость   к   морфину   увеличивает­ся   (Alleva,   Caprioli,   Laviola,   1986).

В   итоге   опиаты   облегчают   дистресс   разделения,   и   раз­лука   модулирует   опиатное   обезболивание.   Эта   взаимосвязь «рождает»   следующие   идеи.   Модуляция   эндогенных   опиа­тов   вокализацией   дистресса   —   это   механизм,   который   мог   быть   отобран   филогенетически.   Младенец,   не   реагирующий   энергично   во   время   начального   разделения,   уменьшает   воз­можность   материнского   обнаружения.   Обратная   стратегия   также   опасна:   в   изоляции   или   в   гнезде   детеныш,   который   не   ведет   себя   тихо,   увеличивает   вероятность   попадания   в   качестве   жертвы   хищнику   (Kehol,   Blass,   1986).   Область   рас­пространения   эндогенной   опиатной   модуляции:   с   одной   сто­роны,   как   стресс-гормоны   они   оказывают   успокаивающий   эффект   в   условиях   продолжительного   разделения,   и   с   дру­гой   —   как   компенсирующие   трансмиттеры   помогают   разви­вать   положительное   аффективное   состояние   социального   комфорта   в   воссоединении   с   матерью   (Panksepp   et   al.,   1985).   Эти   эффекты,   возможно,   во   многом   опосредованы   различ­ными   нейробиологическими   процессами   в   различных   ней-роанатомических   локализациях.

Хотя   многие   области   мозга   действительно   осуществля­ют   вклад   в   изменения   социального   поведения,   есть   искуше­ние   предположить,   что   чувство   социального   комфорта   и   дру­гие   радостные   качества   социальных   взаимодействий   опосре­дованы   enkephalin’ами   зоны   брюшного   покрова,   которые   из­вестны   участием   в   компенсационной   самостимуляции   и   где   положительный   побудительный   эффект   опиатов   наиболее   выражен.   Напротив,   негативные   симптомы   —   такие   как   признаки   дискомфорта,   —   опосредованы   теми   структурами,   которые   участвуют   в   физической   зависимости   от   наркотиков   (например,   periventicular   —   серое   вещество   мозга),   где   сим­птомы   лишения   могут   проявляться   у   наркоманов   (Wei,   Loh,   Way,   1973).   Круговорот   (цикл),   контролируемый   вокализа­цией   дистресса   (криками   и   плачем   отчаяния,   страдания   —   Примеч.   переводчика),   концентрируется   в   этой   части   мозга   (Herman,   Panksepp,   1981).   Betaendorphin   —   сильнейший   стресс-опиат   —   может   подавить   дистресс   разделения   в   этой   области   мозга.   Конечно,   строгое   аналитическое   разделение   этих   функций   может   привести   к   ошибкам,   потому   что   в   фун­кционирующем   организме   различные   опиатные   системы   ак­тивируются   одновременно.   С   тех   пор   как   проводятся   иссле­дования   комплексной   организации   социального   поведения   мозга,   известно,   что   интеграция   трех   областей   —   орбиталь­ной   фронтальной   коры,   височного   полюса   и   миндалин   —   яв­ляется   решающей   для   поддержания   аффилиативных   взаимодействий   и   социальных   связей.   Поражает,   что   именно   эти   области   имеют   наивысшую   плотность   рецепторов   опиатов   (mu-типа)   и   в   то   же   время   являются   точно   такими   же,   как   те,   что   вовлечены   в   процесс   мультимодальной   сенсорной   ин­формации.   Эти   области   также   играют   роль   в   избирательном   внимании   и   даже   осуществляют   top-иерархическую   регуля­цию   (Steklis,   Kling,   1985).   Эта   последняя   функция   реши­тельно   показывает,   что   привязанность   может   влиять   на   су­щественные   (core)   биологические   функции.

Привязанности   как   регуляторы

Хофер   и   его   коллеги   пытались   идентифицировать   спе­цифические   процессы   во   взаимоотношениях   мать—младе­нец,   протекающих   в   условиях   лишений,   вызванных   разде­лением.   Они   сообщили   интерпретированные   и   систематизи­рованные   данные,   касающиеся   многозначной   роли   матери   в   регуляции   физиологии   младенца   (Hofer,   1981).   Согласно   их   исследованиям,   гомеостатическая   система   младенца   произ­водит   впечатление   относительно   «открытой»   и   биологичес­кая   регуляция   предоставлена   частично   матери.   Температу­ра   тела,   циркуляция   крови,   потребление   кислорода,   регу­ляция   сна,   уровни   активности,   рост   и   иммунодостаточность   зависят   от   материнских   факторов,   таких   как   молоко   и   теп­ло   тела,   как   осязательная,   вестибулярная   и   обонятельная   стимуляция.   Симптомы   разделения   кажутся   результатом   лишения   этих   «спрятанных»   регуляторов.   Например,   мета­болически   важный   биохимический   эффект   лишения   мате­ри   у   крысят   может   быть   нейтрализован   высокоспецифич­ной   формой   быстрого   поглаживания,   которая   иммитирует   компоненты   нормального   материнского   поведения   (Butler,   Suskind,  Schauberg,   1978;   Evoniuk,   Kuhn,   Schanberg,   1979).   Однако   реакции   разделения   не   ограничены   младенческим   возрастом.   Они   присутствуют   во   всех   возрастах.   При   тяже­лой   утрате   у   взрослого   человека,   например,   происходят   из­менения   в   сердечно-сосудистой   системе,   эндокринной   и   им­мунологических   системах,   а   также   нарушение   сна,   темпе­ратуры   тела,   мускульной   силы   и   веса   тела.   По   Хоферу,   чер­ты   материнской   стимуляции,   формирующие   организм   дете­нышей   млекопитающих,   становятся   более   комплексными   в   течении   развития   (и   соответственно   более   трудно   иденти­фицируемыми).   Эффекты   разделения,   которые   являются определяющими   для   потери   простого   сенсомоторного   сти­мула   у   молодых   организмов,   опосредуются   увеличением   комплексных   конфигураций   стимулов   у   более   старших,   когда   такая   обусловленность   становится   во   все   большей   сте­пени   социальной.

Хофер   сделал   вывод,   что   независимая   саморегуляция   может   быть   ограничена   даже   в   зрелости,   и   гомеостатичес-кие   регулирующие   механизмы   остаются   под   контролем   ок­ружающей   среды,   по   крайней   мере   в   определенной   степени.   Социальные   взаимодействия   с   «важными   другими»   могут   продолжать   играть   существенную   роль   в   ежедневной   регу­ляции   биологических   систем   в   течение   всей   жизни   и,   по   крайней   мере   у   приматов,   они   помогают   установить   внут­ренние   часы.   Другими   словами,   биологические   ритмы   на­ходятся   под   грузом   социального   (Hofer,   1984).   Было   уста­новлено,   что   качества   лидеров   биологических   сообществ   находятся   под   влиянием   опиатных   пептидов,   и   это   взаимо­действие   было   показано   на   примере   грызунов   (Meck,   Church,   1984).   Появляется   идея,   что   действительно   один,   видимо   главный,   компонент   привязанности   —   есть   содействие   пси­хологической   синхронности,   между   взаимодействующими   в   ней   организмами,   и   такая   синхронность   между   ритмами   участвующих   особей   существенна   для   совместного   функци­онирования   этих   индивидов   (Reite,  Capitanio,   1985).   Также,   несмотря   на   то,   что   эта   синхронизация   более   явственна   во   взаимодействиях   мать—младенец,   очевидно,   что   она   сохра­няется   на   протяжении   всей   жизни   (Field,   1985).

Человеческие   отношения   первоначально   управлялись   на   сенсомоторном   уровне,   но   в   течение   онтогенеза   роль   внут­ренних   представлений   становится   выдающейся,   и   симво­лические   знаки   или   ментальные   образы   могут   занять   место   «реальных»   людей.   Таким   образом,   кажется   возможным,   что   регулирующее   влияние   важных   социальных   отноше­ний   на   биологические   системы   может   быть   преобразовано   не   только   сенсомоторным   и   временными   образцами   действи­тельных   трансакций,   но   также   через   внутреннее   пережива­ние   этих   отношений,   как   это   выполняется   в   памяти   с   вов­леченными   в   нее   предметами   (Hofer,   1984).   «Идентифика­ция»   —   это   удобный   термин   для   определения   комплексно­го   процесса   интернализации   социальных   отношений,   кото­рый   может   поддерживать   психобиологическую   синхрон­ность,   упомянутую   выше.

Опыт   идентификации   и   эндогенные   опиаты

Заключение,   которое   может   быть   выведено   из   идеи   Панксеппа   (Panksepp   et   al.,   1980)   и   ряда   открытий,   состоит   в   том,   что   социальная   (прежде   всего   материнская)   индук­ция   эндогенной   опиатной   активности   служит   базисом   для   переживания   доверия,   корни   которого   лежат   в   предчув­ствии   социального   вознаграждения.   Этот   ранний   опыт   фор­мирует   представление   на   когнитивном   уровне   и   играет   фун­даментальную   роль   в   мировоззрении   субъекта.   Ранние   (и   таким   образом   более   опосредованные)   позитивные   соци­альные   опыты   устанавливают   идентификацию   и,   в   соответ­ствующем   культурном   окружении,   определяют   религиоз­ные   верования   как   веру   в   интернализованное   всемогуще­ство   и   покровительство   Другого.

Социальное   значение   высвобождения   опиатов   может   проявиться,   когда   эти   субстанции   мобилизуются   другим   путем,   например   в   гиперстрессе,   в   противостоянии   стрес­су   и   боли,   в   ситуациях   беспомощности   или   в   мультимо-дальном   трансе.   То   же   самое   происходит   в   случае   «всемо­гущественного   управления»   (Prince,   1982   b)   в   предсмерт­ных   переживаниях,   когда   испуганный   и   беспомощный   че­ловек   неожиданно   испытывает   чувство   пассивного   смире­ния   со   смертью,   сопровождаемое   спокойствием,   и   раство­рения   «ß»   с   ощущением   присутствия   покровительствен­ного   Другого.   Субъект   связывает   эти   ощущения   с   идеей   сверхъестественного   вторжения   и   определяет   это   как   «ми­лость   божью»   или   относит   к   духовным   силам,   в   зависи­мости   от   культурных   систем   верований.

С   другой   стороны,   эндогенная   опиатная   мобилизация   может   происходить   в   ответ   на   реального   человека,   который   считается   покровителем   и   всемогущим,   если   эта   ситуация   включает   регрессивную   симбиотическую   форму   привязан­ности   и   имеет   тесное   сходство   с   ранним   процессом   онтогене­за.   Мы   относим   этот   тип   социальной   привязанности,   в   част­ности,   к   ритуальным   переживаниям.

Подводя   итог   сказанному,   можно   предположить,   что   социальные   значения   и   активизация   эндогенной   опиатной   системы   становятся   взаимообусловленными   в   течение   ран­него   онтогенеза   так,   что   впоследствии   в   жизни,   когда   бы   опиатная   система   не   активизировалась   стрессом   и   болью, социальные   значения   могут   проявляться   вместе   с   парадок­сально   происходящими   состояниями   эйфории   и,   наоборот,   опиатноопосредованное   эйфорическое   состояние,   подобное   трансу,   увеличивается   социальной   аффилиацией   (Kulcsar,   Frecska,   Varga,   1987).   Необходимость   и   возможность   иден­тификации   тесно   сплетены   на   психобиологическом   уров­не:   регрессия   содействует   эндогенному   опиатному   вмеша­тельству,   в   то   время   как   эндогенные   опиаты   обусловли­вают   аффилиацию   и   помогают   деперсонализации   посред­ством   потери   границ   эго.

Применение   для   ритуальных   переживаний

На   основе   вышесказанного   кажется   вполне   правдопо­добным,   что   опыт   социальной   идентификации   (такой   как   переживание   сообщности)   имеет   мобилизующее   воздействие   на   эндогенную   опиатную   активность   и   наоборот,   вызывае­мая   ритуалами   эндогенная   опиатная   активность   поддержи­вает   социальную   идентификацию.

Таким   образом,   мы   интерпретируем   замечания   Генри   о   связи   социального   контекста   и   подверженности   людей   трансу   следующим   образом.   Вожди   и   жрецы   —   те,   от   кого   зрители   или   участники   ритуала   ожидают   руководства,   мо­гут   иметь   повышенное   чувство   долга,   и   таким   образом   —   обостренную   способность   переживать   групповую   идентич­ность.   Их   участие   в   ритуале   благодаря   личным   качествам,   особенно   чувству   долга,   отдает   их   в   руки   божества,   которое   является   символом   группового   социального   сознания,   и   этот   тип   идентификации   помогает   им   войти   в   измененное   состо­яние   сознания.   В   случае   ущербных,   беспомощных   индиви­дов,   страдающих   от   болезней,   лишений   и   страхов   потерь,   их   «неконтролируемый»   дистресс   порождает   эндогенные   опиаты   (vide   supra)   в   качестве   внутреннего   механизма,   уси­ливающего   идентификацию   и   транс.

Давайте   рассмотрим   состояние,   описанное   Жилеком   (Jilek,   1982   b)   как   «болезнь   духа»   среди   индейцев   Запад­ного   побережья   Америки.   Это   состояние   является   во   мно­гих   отношениях   аналогичным   болезнеподобному   посвяще­нию   шаманов   в   Сибири.   В   состоянии,   напоминающем   бо­лезнь,   субъекты   страдают   анорексией,   бессоницей,   слабостью   и   истощением,   испытывают   галлюцинации   или   ил­люзорные   восприятия   психогенетического   типа.   Как   ука­зывает   Хофер:

«Очевидно,   что   исследования   сенсорной   депривации   и   хроноби­ологии   показывают,   что   мы   удивительно   зависим   от   уровня   и   моде­лей   стимуляции   в   нашей   ежедневной   жизни   для   поддержки   и   регу­ляции   комплексной   организации   нашего   психического   и   физичес­кого   функционирования.   Мы   непосредственно   не   осознаем   ту   роль,   которую   играет   эта   стимуляция,   пока   она   не   становится   недоста­точной   или   ее   функционирование   радикально   не   изменится.   Далее,   мы   замечаем,   что   наша   сконцентрированность   и   внимание   ослабле­но,   наше   восприятие   отчасти   искажено,   мы   плохо   спим,   наш   аппе­тит   уменьшился…   и   нас   периодически   одолевает   усталость.   В   ее   острой   форме   мы   мысленно   ощущаем,   что   психически   распадаемся.   Мы   видим   и   слышим   вещи,   которых   нет»   (Hofer,   1984.   P.   191).

Сходства   между   этими   симптомами   и   симптомами   «бо­лезни   духа»   удивляют.   Можно   интерпретировать   это   как   страдания   личности   от   утери   моделей   ритуальных   стимуля­ций   племени,   которые   оказывали   скрытое   регулятивное   воздействие   на   мышление   участников   и   их   физиологичес­кие   функции,   и   что,   более   того,   личности   стали   «привле­кать»   к   опиатным   эффектам   транса.   Это   было   сутью   тради­ционной   «болезни   духа»,   проявления   которой   стали   практи­чески   наградой   и   ожидались   теми,   кто   лично   обрел   духов­ную   силу.   Этот   недуг   был   не   более   чем   строго   сезонная,   сильно   стереотипная,   целенаправленная,   ритуализирован­ная,   патоморфная   (болезнеподобная,   но   не   патологическая)   прелюдия   к   публичному   испытанию   этой   силы   в   церемонии   «Танца   Духа»   (Jilek,   1982   b).   С   нашей   психобиологической   точки   зрения   симптомы   этого   недуга   возникают,   похоже,   благодаря   недостатку   взаимодействий   и   переживаний,   де­монстрируя   потребность   в   социально   вызванных   эндоген­ных   опиатах,   которая   компенсируется   во   время   регуляр­ных   церемоний.   Дифференцированные   сезонные   модели   опиатной   чувствительности,   с   более   серьезным   абстинент­ным   синдромом   осенью,   не   являются   неизвестным   феноме­ном   в   фармакологии   (Beckman,   LladosEclman,   Stanton,   Adler,   1982).   Кроме   того,   круглогодичные   изменения   в   кон­центрации   эндорфинов   и   восприимчивости   опиатных   рецеп­торов   сравнивались   с   высшими   уровнями   концентрации,   которые   достигаются   зимой   (DeCeballos,   DeFelipe,   1984:   Von   Knorring,   Almay,   Johansson,   Terrenius,   Wahlstrom, 1982).   Эти   феномены   предположительно   служат   основой   большого   вознаграждения,   упомянутого   выше.   Это   цикли­ческие   изменения   опиатной   чувствительности   с   самой   боль­шой   восприимчивостью   поздно   вечером   (Frecska,   Arato,   Banki,   Bagdy,   Perenyi,   Fekete,   1987)   —   типичное   время   для   большинства   действий   шаманов   (Winkelman,   1986).

«Аномийная»   депрессия   —   это   хроническое   дисфори-ческое   состояние   с   похожими   симптомами,   сопровождаемое   чувством   потерянности   и   культурного   отчуждения,   общее   для   юных   индейцев   Западного   побережья   как   последствие   декультурации   и   сбитой   идентификации.   Этот   синдром,   по   существу,   соответствует   «болезни   духа»   и   приближается   к   «невротико-реактивной»   депрессии   Запада,   и   объясняет   высокий   уровень   алкоголизма,   суицида,   насильственной   смерти   и   наличие   проблем   приспособления   среди   местной   молодежи.   Эти   расстройства   часто   неподвластны   терапевти­ческим   методам   Запада,   но   успешно   преодолеваются   тради­ционными   лечебными   церемониями   через   потерю   моделей   личности   и   переориентацию   в   измененных   состояниях   со­знания.   Задача   инициации   не   ограничивается   только   обес­печением   вхождения   в   церемонию,   но   и   включает   преодо­ление   слабости   и   ошибочного   поведения,   приобретенного   нахождением   в   чуждой   культуре,   посредством   достижения   новой   идентификации   (Jilec,   1982   b).   Родовые   имена   ожива­ют,   традиционные   «иные»   интернализуются   и   обусловлива­ют   эндогенными   опиатами   вспышку   транса,   несущего   мощ­ный   компенсирующий   эффект.   Этим   способом   становятся   значимыми   предки   и   формируются   культурные   ценности.

Моэман   (Moerman,   1979)   видел   целительный   ритуал   как   версию   терапевтической   процедуры,   которую   он   назвал   «символическим   исцелением».   В   очерках   об   универсальной   структуре   символического   исцеления   Доу   предложил   сле­дующие   его   стадии:   (1)   обобщенный   культурный   мифичес­кий   мир   устанавливается   универсализацией   опыта   целите­лей,   посвященных   или   пророков   —   другими   словами,   обоб­щением   эмоциональных   переживаний;   (2)   целитель   убеж­дает   пациента   в   возможности   определить   его   отношение   к   обособленной   части   мифического   мира   и   делает   это   опреде­ление;   (3)   целитель   привязывает   эмоции   пациента   к   симво­лам   в   этом   обособленном   мифическом   мире;   (4)   целитель   манипулирует   символами   взаимодействия,   чтобы   помочь   передаче   эмоций   (Dow,   1986.   P.   66)

Доу   рассматривает   эмоции   как   обобщенное   связующее   звено   между   психической   сферой   и   соматической   системой.   Посредством   эмоций   символы   взаимодействия   могут   поро­дить   излечивающий   эффект.   Доу   определенно   утверждает,   что   социальная   среда   действует   переносом   символов   не   толь­ко   на   мышление,   но   и   на   биологическую   систему   пациента.   Это   его   утверждение   может   быть   объяснено   «опиатным»   способом   социальных   связей   и   его   обусловленностью   когни­тивными   структурами.   Например,   благодаря   сильному   ук­репляющему   воздействию   опиатного   выброса   в   трансе   во   время   церемонии   инициации,   культурно   детерминирован­ные   символы   («transactional-символы»)   приобретают   свою   эмоциональную   ценность;   устанавливается   «мифический   мир»   и   возникает   взаимообусловленность   когнитивной   и   эн­докринной   сфер.   Таким   образом   эффективно   передаются   культурные   нормы.

В   добавление   к   роли   модуляции   социальные   отноше­ния   могут   становиться   регуляторами   состояний   транса   в   целительных   обрядах   с   «кипящей   энергией»   среди   !Kung   пустыни   Калахари   (Katz,   1982   a).   Трансформация   созна­ния   также   является   сердцевиной   их   опыта   исцеления.   Эта   трансформация,   приходящая   только   после   болезненного   перехода,   сопровождаемого   потоотделением,   в   измененное   состояние   сознания,   приносит   чувство   родственности   меж­ду   духовной   исцеляющей   энергией   (т.е.   культурнознача-щими   эндогенными   восстановительными   механизмами),   целителем   и   их   племенем.   Ценность   этой   трансформации   состоит   в   контроле   и   регуляции   исцеляющей   энергии,   ве­дущей   к   глубокой   психобиологической   синхронии,   и   со­провождается   процессом   интеграции   физиологических   и   поведенческих   компонентов   ритуала.   Знахари   являются   посредниками,   передающими   излечение   из   общности   и   обратно   в   общность.   Их   духовные   силы   черпаются   у   при­сутствующих,   и   общность,   в   свою   очередь,   получает   вы­году   от   битв   целителей   со   злыми   духами   предков   и   их   собственными   внутренними   страхами.   Чистый   «доход»   состоит   в   основной   части   защитной   «духовной   энергии»,   бесконечно   циркулирующей   от   целителя   к   общности   и   об­ратно,   который   распространяется   глубоко   в   прошлое   и   представляет   собой   круговой,   взаимодействующий   вид   идентичности.   Знахари   испытывают   транс   более   интенсив­но   и   разделяют   его   с   членами   племени.   Пение,   хлопанье и   язвительные   насмешки   участников   помогают   регули­ровать   глубину   транса,   сохранять   динамический   баланс   между   их   трудностями   и   полученной   выгодой   (Katz,   1982   b).   Например,   ощущение   боли   в   трансе   —   есть   гомеоста-тический   процесс,   контролируемый   другими,   но   мы   допус­каем,   что   то   же   самое   является   верным   и   для   температу­ры   тела.   Катц   пишет:

«Танцевальный   костер   —   это   один   из   специфических   элемен­тов,   использующихся   в   регулировании   исцеляющей   энергии.   Эта   исцеляющая   энергия   содержится   в   пламени,   и   !Kung   работает   с   пламенем,   чтобы   помочь   разогреть   исцеляющую   энергию   танцора.   Певцы   будут   тереть   угольки   в   своих   руках   перед   тем,   как   начнут   воздействовать   на   танцора,   ушедшего   в   транс.   Танцоры   будут   под­ходить   к   костру,   заходить   в   него,   засовывать   в   него   свои   головы,   собирать   угольки   и   растирать   их   по   рукам   и   телу.   Но   жар   пламени   не   единственное,   что   помогает   закипеть   целительной   энергии   танцо­ра.   Знахари   используют   похожее   слово   («daa»)   для   описания   цен­трального   танцевального   костра   и   огня   в   их   собственных   телах,   огня,   который   разогревает   их   целительную   энергию.   Костер   также   помогает   танцору   приблизиться   к   состоянию   транса,   так   как   он   добавляет   свою   целительную   силу   к   целительной   силе   танцора.   Это   делает   костер   особенно   сильным   стимулом   транса»   (Katz,   1982   b.   P.   358).

Интересным   в   этом   этнографическом   описании   явля­ется   нейробиологическое   открытие,   состоящее   в   том,   что   окружающая   температура   и   содержание   жидкости   в   теле   оказывают   сильное   воздействие   на   освобождение   эндорфи-на   в   течение   изнуряющих   упражнений,   в   условиях   жары   и   обезвоживания,   вызывающих   сильное   увеличение   содер­жания   эндорфинов,   следующее   за   состоянием   жара   и   обезвоживания   (Kelso,   Herbert,   Gwazdauskas,   Goss,   Hess,   1984).

Поразительно,   что   пот   является   важнейшим   элемен­том   их   лечения.   Когда   пот   начинает   течь   со   знахаря,   это   является   визуальным   подтверждением   «кипения   энергии»,   признаком   транса.   !Kung   верят   в   то,   что   пот   человека,   обра­зующийся   в   течение   трансов   целительного   танца,   произво­дит   сильный   терапевтический   эффект.   Впавшие   в   транс   смахивают   пот   со   своей   кожи   на   тело   лечащегося   и   на   ос­тальных,   чтобы   защитить   их   от   болезней.

Далее   мы   попытаемся   дать   объяснение   этой   терапевти­ческой   традиции.

Ритуальный   опыт   и   экзогенные   опиаты

Похоже,   что   ниже   и   символического   уровня   идентифи­кации,   и   психофизиологического   уровня   сенсомоторной   сти­муляции   лежит   сущностный   биологический   уровень   соци­альных   контактов.

Недавно   начатая   работа   прояснила,   что   кожа   как   орган   тела,   подверженный   непосредственному   воздействию   окру­жающей   среды,   является   не   только   «упаковкой».   Скорее   это   книга   записей,   передающее   устройство,   где   идет   про­цесс   взаимодействия   между   внутренней   и   внешней   сторо­нами   тела,   даже   на   гуморальном   уровне.   В   добавление   к   этой   трансформационной   функции   кожи,   способствующей   пищеварению,   та   же   функция   действует   и   применительно   к   кишечнику.

Идентичные   биоактивные   пептиды,   выделяемые   клет­ками   так   называемой   «диффузной   нейроэндокринной   систе­мы»   (Margules,   1981)   в   мозге,   кишечнике   и   коже,   подразу­мевают   эту   передающую   функцию.

Таким   образом,   есть   искушение   предположить,   что,   со­путствуя   введению   в   транс   (когда   целительная   сила   начи­нает   закипать   и   вызываеть   транс),   слезные   (потовые)   желе­зы   выделяют   дополнительные   опиатные   пептиды   или   ве­щества,   усиливающие   действие   опиатов,   при   этом   эндоген­но   действуя   на   вошедших   в   транс,   изменяя   терморегуля­цию,   поддерживая   распространение   энергии,   стимулируя   изменение   сознания   и   будучи   способными   пронизывать   кожу,   действуя   таким   образом   и   экзогенно.   Можно   предпо­ложить,   что   в   других   участниках   лечебного   ритуала   они   предотвращают   гипертермию   (повышенную   температуру)   и   способствуют   иммунодостаточности.   Опиаты,   высвобожден­ные   во   время   близости   к   компаньонам,   как   известно,   умень­шают   гипертермию   (Frohm,   Wallnau,   1983),   но   сегодня   та­кая   паракринная   роль   ответной   реакции   потовых   желез   в   терморегуляции   еще   не   подтверждена.

Однако   идея   экзогенного   действия   опиатных   пептидов   не   является   необычной   в   нейрофармакологии.   Существует   свидетельство   того,   что   опиатные   вещества   (такие   как   casomorphin,   morphiceptin   и   gliadin)   из   пищевых   источни­ков   избегают   переваривания   и   способны   достичь   желудоч­но-кишечной   зоны,   входя   в   циркуляцию   и   минуя   гемоэнце-фалический   барьер   и,   таким   образом,   проявляя   опиатный эффект   периферийно   и   центрально   (Brantl,   Teschemacher,   Blasig,   Henschen,   Lottspeich,   1981).   Эти   так   называемые   экзорфины   (exorphins),   или   экзогенные   опиатные   пептиды,   могут   иметь   функциональную   значимость   для   гомеостаза   и   поведения   младенцев   (Panksepp,   Normansell,   Siviy,   Rossi,   Zolovick,   1984).

Феномен   плацентофагии   указывает   на   то,   что   такой   эффект   не   ограничивается   единственно   для   младенцев,   но   существует   и   для   взрослых,   по   крайней   мере   на   уровне,   близком   к   человеческому.   Прием   съедания   плаценты   впе­чатляюще   усиливает   нечувствительность   к   боли,   что   выте­кает   из   увеличившегося   уровня   опиатов   при   родах.   Похо­же,   что   она   (плацента)   содержит   или   стимулирует   освобож­дение   вещества,   которое   усиливает   эффект   опиатов   уже   в   системе   (Kristal,   Thompson,   Grishkat,   1985).   Достоинство   опиатного   обезболивания   не   вызывает   сомнений   для   роже­ницы   и   для   возникновения   привязанности.

Мы,   конечно,   осознаем,   что   несколько   положений   в   этой   статье   по   природе   своей   гипотетичны.   Однако   думается,   что   необходимо   попытаться   осмыслить   последние   результаты,   полученные   психобиологией   —   это   может   заставить   нас   взглянуть   на   проблемы   человека   в   новом   свете.   Этнологи­ческие   и   психобиологические   данные   должны   быть   объеди­нены,   чтобы   прийти   к   холистической   теории   человеческого   поведения.

Мы   хотим   поблагодарить   Jolan   Haraszti,   Mihaly   Hoppal,   Zoltan   Kovecses,   Maria   Kristof,   Klara   Majoros   за   их   коммен­тарии   и   помощь   в   подготовке   этого   манускрипта.

Литература

Alexander   B.K.,   Coambs   R.B.,   Hadaway   P.F.   The   Effect   of   Housing   and   Gender   on   Morphine   Self—Administration   in   Rats   //   Psychopharmacology.   1978.   Vol.   58.   P.   175—179.

Alleva   E.,   Caprioli   A.,   Laviola   G.   Postnatal   Social   Environment   Affects   Morphine   Analgesia   in   Male   Mice   //   Physiology   and   Behavior.   1986.   Vol.   36.   P.   779—781.

Beatty   W.W.,   Costello   K.B.   Naloxone   AND   Play   Fighting   in   Juvenile   Rats   //   Pharmacology   Biochemistry   and   Behavior.   1982.   Vol.   17.   P.   905—907.

Beckman   A.L.,   Llados-Eckman   C.,   Stanton   T.L.,   Adler   M.W..   Seasonal   Variation   of   Morphine   Physical   Dependence   //   Life   Sciences.   1982.   Vol.   30.   P.   147—153.

Bonnet   K.S.,   Miller   J.M.,   Simon   E.J.   The   Effects   o   Chronic   Opiate   Treatment   And   Social   Isolation   on   Opiate   Receptors   in   the   Rodent   Brain   //   Opiate   and   Endogenous   Opioid   Peptides   /   H.W.Kosterlitz   (Ed.).   Amsterdam,   1976.   P.   335—343.

Bowlby   J.,   Teschemacher   H.,   Blasing   J.,   Henschen   A.,   Lottspeich   F.   Opioid   Activities   of   Beta-Casomorphins   //   Life   Science.   1981.   Vol.   28.   P.   1903—1909.

Butler   S.R.,   Suskind   M.R.,   Schanberg   S.M.   Maternal   Behavior   as   a   Regulator   of   Polyamine   Biosynthesis   in   Brain   and   Heart   of   the   Developing   Rat   Pup   //   Science.   1978.   Vol.   199.   P.   445—447.

Csontos   K.,   Rust   M.,   Hollt   V.,   Mahr   W.,   Kromer   W.,   Teschema-cher   H.J.   Elevated   Plasma   Beta-Endorphin   Levels   in   Pregnant   Women   and   their   Neonates   //   Life   Sciences.   1979.   Vol.   25.   P.   835—844.

Deceballos   M.L.,   Defelipe   C.   Circannual   Variation   in   Opioid   Receptor   Sensitivity   in   Mouse   Vas   Deferens   //   European   Journal   of   Pharmacology.   1984.   Vol.   106.   P.   227—228.

Dow   J.   Universal   Aspects   of   Symbolic   Healing:   A   Theoretical   Synthesis   //   American   Anthropologist.   1986.   Vol.   88.   P.   56—69.

Eliade   M.   Myths,   Dreams   and   Mysteries:   The   Encounter   Between   Content   porary   Faiths   and   Archaic   Reality.   London,   1976.

Evoniuk   G.E.,   Kuhn   C.M.,   Schanberg   S.M.   The   Effect   of   Tactile   Stimulation   on   Serum   Growth   Hormone   and   Tissue   Ornithine-Decar-boxylase   Activity   During   Maternal   Deprivation   in   Rat   Pups   //   Communication   in   psychopharmacology.   1979.   N   3.   P.   363—370.

Farbe-Nys   C.,   Meller   R.E.,   Keverne   E.B.   Opiate   Antagonists   Stimulate   Affiliative   Behaviour   in   Monkeys   //   Pharmacology   Biochemistry   and   Behavior.   1982.   N   6.   P.   653—359.

Facchinetti   F.,   Centini   G.,   Parrini   D.,   Petraglia   F.,   DAntona   N.,   Cosmi   E.V.,   Genazzani   A.R..   Opioid   Plasma   Levels   During   Labour   //   Gynecologic   and   Obstetric   Investigations.   1982.   Vol.   13.   P.   155—163.

Field   T.   Attachment   as   Psychobiological   attunement:   being   on   the   Same   Wavelength   //   The   psychobiology   of   Attachment   and   Separation   /   M.Reite,   T.Field   (Eds.).   New   York,   1985.   P.   415—454.

Frecska   E.,   Arato   M.,   Banki   C.M.,   Bagdy   G.,   Perenyi   A.,   Fekete   M.I.K.   Hormonal   Responses   to   Fentanyl:   Diurnal   Varia­tion   //   Poster   presented   at   the   140th   Annual   Meeting   of   the   American   Psychiatric   Association,   Chicago.   New   Research   Prog­ram   and   Abstracts.   1987.

Frohm   K.D.,   Wallnau   L.B.   Opiate   Effects   on   Isolation-Induced   Hyperthermia   //   Pharmacology   Biochemistry   and   Behavior.   1983.   Vol.   19.   P.   163—167.

Henry   J.L.   Circulating   Opioids:   Possible   Physiological   Roles   in   Central   Nervous   Function   //   Neuroscience   and   Biobehavioral   Reviews.   1982.   N   6.   P.   229—245.

Herman   B.H.,   Panksepp   J.   Ascending   Endorphin   Inhibition   of   Distress   Vocalization   //   Science.   1981.   Vol.   211.   P.   1060—1062..

Hoffer   M.A.   The   Roots   of   Human   Behavior.   San   Francisco,   1981.

Hoffer   M.A.   Relationships   as   Regulators:   A   Psychobiologic   Perspective   on   Bereavement   //   Psychosomatic   Medicine.   1984.   Vol.   46.   P.   183—197.

Jilek   W.G.   Altered   States   of   Consciousness   in   North   American   Indian   Ceremonials   //   Ethos.   1982   a.   N   10.   P.   326—343.

Jilek   W.G.   Indian   Healing   Shamanic   Ceremonialism   in   the   Pacific   Northwest   Today.   Surrey   (B.C.);   Canada,   1982   b.

Katz   R.   Boiling   Energy:   Community   Healing   Among   the   Kalahari   !Kung.   Cambridge   (M.A),   1982   a.

Katz   R.   Accepting   «Boiling   Energy»:   The   experience   of   !Kia-Healing   Among   the   !Kung   //   Ethos.   1982   b.   N   10.   P.   344—368.

Kavaliers   M.   Schooling   Behavior   of   Fish:   An   Opiate-Dependent   Activity   //   Behavioral   and   Neural   Biology.   1981.   Vol.   33.   P.   397—401.

Kehoe   P.,   Blass   E.M.   Opioid-Mediation   of   Separation   Distress   in   10-Day-Old   Rats:   Reversal   of   Stress   with   Maternal   Stimuli   //   Developmental   Psychobiology.   1986.   Vol.   19.   P.   385—398.

KelsoT.B.,   Herbert   W.G.,   Gwazdauskas   F.C.,   Goss   F.L.,   Hess   J.L.   Exercise-Thermoregulatory   Stress   and   Increased   Plasma   Beta-Endorphin/   Beta-Lipotropin   in   Humans   //   Journal   of   Applied   Physiology   Respiratory   Environmental   and   Exercise   Physiology.   1984.   Vol.   57.   P.   444—449.

Klaus   M.H.,   Kennell   J.H.   Parent-Infant   Bonding.   St.   Louis   (MO),   1981.

Kristal   M.B.,   Thompson   A.C.,   Grishkat   H.L.   Placenta   Ingestion   Enhances   Opiate   Analgesia   in   Rats   //   Physiology   and   Behavior.   1985.   Vol.   35.   P.   481—486.

Kulcsar   Z.,   Frecska   E.,   Varga   I.   Endogenous   Opioid   Function   and   Personality   //   European   Journal   of   Personality.   1987.   N   1.   P.   45—58.

Maier   S.F.   Stressor   Controllability   and   Stress-Induced   Analgesia   //   Stress-Induced   Analgesia,   Annals   of   the   New   York   Academy   of   Sciences   /   D.D.Kelly   (Ed.).   New   York,   1986.   Vol.   467.   P.   55—72.

Margules   D.L.   Beta-Endorphin   and   Endoloxone:   Hormones   of   the   Autonomic   Nervous   System   for   the   Conservation   or   Endo-penditure   of   Bodily   Resources   and   Energy   in   Anticipation   of   Famine   or   Feast   //   Neuroscience   and   Biobehavioral   Reviews.   1979.   N   3.   P.   155—162.

Margules   D.L.   Opioid   and   Anti-Opioid   Actions   in   the   Survival   and   Reproduction   of   Individuals   //   Theory   in   Psychopharmacology   Vol.   1   /   S.J.Cooper   (Ed.).   New   York,   1981.   P.   177—195.

Meck   W.H.,   Church   R.M.   Opioid   Effects   on   Timing   Behavior   in   the   Rat:   Possible   Actions   on   Dopaminergic   and   GABAergic   Neurons   //   Social   Neuroscience   Abstracts.   1984.   N   10.   P.   1103.

Moerman   D.E.   Anthropology   of   Symbolic   Healing   //   Current   Anthropology.   1979.   Vol.   29.   P.   59—66.

Moerman   D.E.   Physiology   and   Symbols:   The   Anthropological   Implications   of   the   Placebo   Effect   //   The   Anthropology   of   Medicine:   From   Culture   to   Method   /   L.Romanucci-Ross,   D.Moerman,   L.Tancredi   (Eds.).   New   York,   1983.   P.   156—167.

Morley   J.E.,   Kay   N.   Neuropeptides   as   Modulators   of   Immune   Function   //   Psychopharmacology   Bulletin.   1986.   Vol.   22.   P.   1098—1092.

Newby-Schmidt   M.B.,   Norton   S.   Development   off   Opiate   Tolerance   in   the   Chick   Embryo   //   Pharmacology   Biochemistry   and   Behavior.   1981.   Vol.   15.   P.   773—778.

Panksepp   J.,   Bishop   P.   An   Autoradiographic   Map   of   (3H)   Diprenorphine   Binding   in   Rat   Brain:   Effects   of   Social   Interaction   //   Brain   Research   Bulletin.   1981.   N   7.   P.   405—410.

Panksepp   J.,   Herman   B.,   Conner   H.R.,   Bishop   P.,   Scott   J.P.   The   Biology   of   Social   Attachments:   Opiates   Alleviate   Separation   Distress   //   Biological   Psychiatry.   1978.   Vol.   13.   P.   607—618.

Panksepp   J.,   Herman   B.,   Vilberg   T.,   Bishop   P.,   Deeskinazi   F.G.   Endogenous   Opioids   and   Social   Behavior   //   Neuroscience   and   Biobehavioral   Reviews.   1980.   N   4.   P.   473—487.

Panksepp   J.B,   Normansell   L.,   Siviy   S.,   Rossi   J.,   Zolovick   A.J.   Casomorphins   Reduce   Separation   Distress   in   Chicks   //   Peptides.   1984.   N   5.   P.   829—831.

Panksepp   J.B,   Siviy   S.M.,   Normansell   L.A.   Brain   Opioids   and   Social   Emotions   //   The   Psychobiology   of   Attachment   and   Sepa­ration   /   M.Reite,   T.Field   (Eds.).   New   York,   1985.   P.   3—49.

Plonsky   M.,   Freeman   P.R.   The   Effects   of   Methadone   on   the   Social   Behavior   and   Activity   of   the   Rat   //   Pharmacology   Bio­chemistry       Behavior.   1982.   Vol.   16.   P.   569—571.

Prince   R.   Shamans   and   Endorphins:   Introduction   //   Ethos.   1982   a.   N   10.   P.   299—302.

Prince   R.   Shamans   and   Endorphins:   Hypotheses   for   a   Syn­thesis   //   Ethos.   1982   b.   N   10.   P.   409—423.

Reite   M.,   Capitanio   J.P.   On   the   Nature   of   Social   Separation   and   Social   Attachment   //   The   Psychobiology   of   Attachment   and   Se­paration   /   M.Reite,   T.Field   (Eds.)   New   York,   1985.   P.   223—255.

Steklis   H.D.,   Kling   A.   Neurobiology   of   Affiliative   Behavior   in   Nonhuman   Primates   //   The   Psychobiology   of   Attachment   and   Separation   /   M.Reite,   T.Field   (Eds.).   New   York,   1985.   P.   93—134.

Teschemacher   H.,   Schweigerer   L.   Opioid   Peptides:   do   They   Have   Immunological   Significance?   //   Trends   in   Pharmacological   Sciences.   1985.   N   6.   P.   368—370.

Von   Knorring   L.,   Almay   B.G.,   Johansson   F.,   Terenius   L.,   Wahlstrom   A.   Circannual   Variation   in   Concentration   of   Endor-phins   in   Cerebrospinal   Fluid   //   Pain.   1982.   N   12.   P.   265—272.

Wei   E.,   Loh   H.H.,   Way   E.L.   Brain   Sites   of   Precipitated   Abstinence   in   Morphine-Dependent   Rats   //   Journal   of   Pharmaco­logy   and   Experimental   Therapeutic.   1973.   Vol.   185.   P.   108—115.

Winkelman   M.   Trance   States:   A   Theoretical   Model   and   Cross-Cultural   Analysis   //   Ethos.   1986.   N   14.   P.   174—203.